«Гомосек»

    Аннотация Гомосек" эмоционален, иногда даже истеричен – такое настроение Берроуз объясняет постгероиновым, "ломочным" синдромом. В самом начале "Гомосека, вернувшись из изоляции джанка в страну живых, подобно безумному и ни на что не способному Лазарю, Ли, кажется, непреклонно желает сношаться и еще раз сношаться. Со всем, что двигается… На каком то очень глубоком уровне он и не хочет добиться успеха, но пойдет на что угодно, лишь бы избежать осознания, что на самом деле вовсе не ищет сексуального контакта. Сознание Ли пытается быть отраженным, оно проецирует свои образы, но проекции оказываются неадекватными проецируемому сознанию, и герой вынужден странствовать в этом лабиринте уже несвоего сознания. По сути, главной темой "Гомосека", а заодно и написанных в соавторстве с Гинзбергом "Писем Яхе", является возможность контакта в подобном лабиринте. Метафорой этого контакта является таинственное психоделическое вещество "телепатин", на поиски которого устремляется Ли.

    ПРЕДИСЛОВИЕ

    Когда я в конце 1940 х годов жил в Мехико, это был город с миллионным населением, идеально чистым воздухом и небесами того особого оттенка синевы, с которым так хорошо сочетаются кружащие стервятники, кровь и песок, – грубой, грозной, безжалостной мексиканской синевы. Мехико понравился мне с первого взгляда. В 1949 году жить там можно было дешево – большая колония иностранцев, сказочные бордели и рестораны, петушиные бои и корриды, а также любые мыслимые извращения. Человек холостой мог бы существовать там на два доллара в сутки. Дело, заведенное на меня в Новом Орлеане по обвинению в хранении героина и марихуаны, не сулило ничего хорошего, я решил не показываться в зале суда и снял квартирку в тихом буржуазном районе Мехико. Я знал, что по закону о сроках давности могу вернуться в Соединенные Штаты только через пять лет, поэтому подал заявление на мексиканское гражданство и записался на курсы по майяской и мексиканской археологии в городской колледж Мехико. По "солдатскому биллю" я получал деньги на учебники и лекции, и мне выплачивалось месячное содержание – семьдесят пять долларов. Я подумывал о том, чтобы заняться земледелием или открыть бар на американской границе. Город мне нравился. Трущобы грязью и нищетой намного превосходили азиатские. Люди срали прямо на улице, потом ложились и засыпали в собственном дерьме, а мухи заползали им в рот. Мелкие торговцы, бывало, что и прокаженные, разводили на перекрестках костры, на которых готовили еду – вонючее мерзкое месиво – и сразу предлагали ее прохожим. На тротуарах главной улицы спали пьянчуги, и полицейские их не беспокоили. Мне казалось, что в Мехико все без исключения овладели искусством не совать нос в чужие дела. Без всякого смущения можно было гулять по улице хоть с моноклем и тростью, – никто бы не оглянулся. Мальчики и юноши ходили по улицам под ручку, и на них не обращали внимания.