Рыцарь: Условия такие: я буду жить, пока тебе не проиграю. Если выиграю — ты отпускаешь меня. Решено? Рыцарь протягивает Смерти два сжатых кулака...
Кроме того, такой ящик хорошо вентилируется, он легок и удобен. Тем, кто намерен длительное время пользоваться одним и т..
Расцвет его относится к VII--VIII вв. н. э.)! Сундук, хранящий мертвую мечту, золотой песок и кудри луны, серебряные кольца! В тебе, многоэтажном, древние города...
Вы читаете «Призрачный шанс», страница 1 (прочитано 0%)
«Дикие мальчики», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Кот внутри», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Дневники Ли», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Берроуз, Уильям Сьюард (William Seward Burroughs)
Перевод Дмитрия Волчека
Капитан Миссьон вскинул на плечо дробовик, заткнул за пояс саблю в
ножнах. Подхватив свои вещи, он пошел по поселку, останавливаясь поговорить
с жителями.
Они нашли отличную красную глину для кирпичей и теперь возводили
двухэтажные дома с балконами на массивных деревянных колоннах. Здания стояли
в ряд, столовые и кухни на первом этаже, спальни и гардеробные наверху.
Балконы были соединены, поселенцы спали там в гамаках и койках. Постройки
вытянулись на берегу моря, ступени вели к бухте, где стояли на привязи
лодки.
Слово, которым на местном языке называли лемуров, имело и другое
значение: "призрак". Убивать призраков было табу, и Миссьон ввел Правило,
запрещающее убивать их под угрозой изгнания из поселка. Если какое-то
преступление и заслуживало смертной казни, тоже запрещенной Правилами, так
именно это.
Он искал разновидности лемуров, которые местный информатор описал как
очень большие - с теленка или маленькую корову.
- Где большие призраки?
Абориген указал куда-то вглубь острова:
- Остерегайся злой Ящерицы-Меняющей-Цвет. Околдует тебя, и ты тоже
сменишь цвет. Тоже почернеешь от злости, позеленеешь от страха, покраснеешь
от похоти...
- И что ж в этом плохого?
- Через год ты умрешь. Цвета сожрут твою кожу и плоть.
- Ты говорил о большом призраке. Больше козла... Где их можно найти?
- Когда услышишь Чебахаку, Человека-В-Деревьях, значит там Большого
нет. Она не бывает там, где шум.
- Она?
- Она. Он. Для Большого Призрака это одно и то же.
- Так. Значит, он там, где нет Человека-В-Деревьях?
- Нет. Он там, когда Человек-В-Деревьях молчит.
Такое бывало на рассвете и закате.
Миссьон шел вглубь острова по крутой тропинке, поднимавшейся на пятьсот
футов над уровнем моря. Он остановился, опершись на посох, оглянулся. От
восхождения его дыхание не сбилось, лицо не вспотело. Он видел поселок,
свежеиспеченные красные кирпичи и соломенные крыши, уже лишенные признаков
времени, словно домики сказочной страны. Он мог разглядеть тени под
причалом, снующих рыбок, чистую голубую воду залива, скалы и листву; все
плыло в прозрачной, не обрамленной картине.
Тишина обрушилась, как покров, рассыпающийся в пыль, в ту самую
секунду, когда он пошевелился.
...
А я все шагаю в кругу своих спутников, мастеров и служащих: я не знаюсь о рабочими. Затем прощаюсь и дальше иду один.
Силуэты прохожих исчезают; все реже скрипят замки и хлопают ставни; дома замкнулись, ночной город превращается в глубокую пустыню. Я слышу только свой шаг по земле.
Вивье делится на две части, как, впрочем, и большинство городов: богатая часть - Большая улица, "Гран-кафе", шикарные гостиницы, дома с лепными украшениями, церковь и замок на холме; другая часть - рабочие кварталы, куда я иду. Сеть улиц переходит в шоссе, застроенное по обе стороны рабочими бараками; оно ведет к плоскогорью, где стоит завод. Вот дорога, по которой за шесть лет службы у господ Гозлан я привык подыматься по утрам и спускаться, когда смеркается. Я корнями врос в этот квартал; в будущем я хотел бы жить в другой части города. Но между двумя частями города существует разрыв, наподобие границы; он всегда существовал и всегда будет существовать.
На улице Вер мне попался только фонарь, да из тени серой мышкой вынырнула девочка и снова нырнула в тень, не заметив меня; она вся поглощена караваем хлеба, который ее послали купить, она прижимает его к сердцу, как куклу. Улица Этап - моя улица. В полумраке за окном парикмахерской движутся светлые фигуры, отбрасывая черные силуэты на запотевший экран стекла. В ту минуту, когда я прохожу, стеклянная дверь с дугой надписи распахивается и под бритвенным тазиком, зазывающим прохожего своим позвякиванием, в широкой струе хлынувшего душистого света возникает сам Жюстен Покар; прощаясь с клиентом, он говорит что-то, и я успеваю заметить, как его клиент утвердительно кивает головой, а Покар, непогрешимый в своих суждениях, поглаживает светлой рукой свою вечно юную белокурую бороду.
Я миную бывшую мастерскую жестяных изделий; стены ее потрескались, покосились, облупились, и в запыленных окнах чернеют звезды пробоин. Немного дальше как будто промелькнула детская тень Антуанетт; у девочки болят глаза, и никак не удается их вылечить; но я не уверен, она ли это, и, не останавливаясь, вхожу в свой двор, как и всегда по вечерам...
