Предисловие НОВА ЭКСПРЕСС Уильям Сьюард Берроуз - внук основателя империи счетных машин Берроуза. Самый его известный, блестяще написанный и незабываемый роман "Голый завтрак" побудил Нормана Мейлера заявить, что Берроуз - "вероятно, единственный из ныне живущих американских романистов, кого можно назвать гением". И если чтение Берроуза подобно путешествию по ту сторону мыслимых границ реально существующего в современном мире кошмара, путешествию туда, откуда нет возврата, то в этом смысле не является исключением и "Нова Экспресс". Ибо автор заставляет нас с ужасом осознать, что апокалипсическое "завтра" его романа имеет прочные корни в сегодняшней Америке. "В руках м-ра Берроуза писательское ремесло вновь обретает магическую силу... создается впечатление, что он составляет некую чудовищную энциклопедию, вмещающую в себя все гнусные влечения и деяния, и, как только она будет закончена, все это зло исчезнет навсегда". "Нью-Йорк Тайме" Предварительное замечание Раздел, названный "Это жуткое дело", написан В соавторстве с м-ром Айеном СоммерВиллем, математиком... М-р СоммерВилль составил также специальные заметки для раздела "Китайская прачечная"... Расширенный "метод нарезки" Брайона Гисина, называемый мною "методом свертывания", тоже использован В данной книге, которая в конечном счете является компиляцией произведений многих писателей, ныне живущих и умерших. Слушайте мои последние слова, где бы вы ни были. Слушайте мои последние слова в каждом из миров. Слушайте вы, министерства, синдикаты, правительства земли. И вы, силы, стоящие за всевозможными грязными делишками, что обстряпываются в неизвестно каких сортирах, дабы вам могло достаться чужое добро. Дабы можно было навсегда продать землю из-под еще не рожденных ног... - Они не должны нас видеть. Не говорите им, чем мы занимаемся... И это слова всемогущих министерств и синдикатов земли? - Не дай Бог, они узнают секрет Кока-колы... - И о Раковой Сделке с жителями Венеры... - И о Зеленой Сделке... Не говорите им... -И об Оргазменной Смерти... -И о печах... Слушайте: я обращаюсь ко всем вам. Все играющие - откройте карты. Верните все верните все верните все назад. Разыграйте все разыграйте все разыграйте все назад. Чтобы видели все. На Таймс-сквер. На Пикадилли. - Преждевременно. Преждевременно. Дайте нам еще немного времени. Времени для чего? Для новой лжи? Преждевременно? Преждевременно для кого? Я говорю всем: эти слова не преждевременны. Эти слова могут опоздать.
... Еще живо представлялась мне великая и ужасная картина Березины, взломанной бегущей армией. Как будто дух Божий хотел показать на этом месте всю силу своего гнева - взорвал реку с основания ее и, со всем, что застал живого, оледенил ее вдруг своим дуновением. Среди обломков колес и осей, изорванной и окровавленной одежды, трупов лошадей, руки, поднятые изо льдины и как будто еще молящие о спасении или угрожающие, лики мертвецов, с оледеневшими волосами, искривленные, с бешенством проклятия или с улыбкою новой жизни на устах*, а кругом снежная, с тощим кустарником, степь, подернутая вечерним полусумраком. Ни одного звука на этом ледяном кладбище, кроме стука от подков моей лошади, пугливо ступающей между мертвецами; ни одной живой души, кроме меня, с (бывшим) дядькой моим, который весь трясется и жутко озирается. Все это живо представлялось мне на монмартрских высотах. Теперь я только что вышел из огня сражения, из-под свиста пуль, цел, невредим - и передо мною, у ног моих, расстилалась столица Франции... О ней мог я только мечтать во сне, и вот, завтра же, вступаю в нее с победоносною армией... О! это чувство было высокое, восторженное, но его произвело не зрелище красот Парижа, а стечение обстоятельств, приведших меня к нему - обстановка этого зрелища. Чувство это было совсем не то, которое наполнило душу мою при взгляде на родной город, созданный гением великого Петра, возвеличенный и украшенный его преемниками. - Прекрасно! - чудно! - мог я только сказать графу. ______________ * Я проезжал Березину спустя немного дней после переправы через нее неприятеля.
Посвятив недели две на осмотр всего, что было замечательного в Петербурге, я предался глубокому уединению, какое только позволяла мне служба. В это время готовил я к печати свои "Походные Записки", в которых столько юношеской восторженности и столько риторики. Признаюсь, писавши их, я еще боялся отступить от кодексов Рижского и братии его, столь твердо врученных мне профессором московского университета По[бедоносцева]...
