... И снова снежная муть и такое же мутное небо. И оттого что мы
часто ездили по этой дороге, самое небо казалось знакомым и давно
известным, и не верилось, что это новое небо, которого мы никогда не
видали. Мелькнул зеленый огонь, какие-то крыши, покрытые снегом, и поезд
остановился.
- Станция Белево, - сказал кондуктор.
Так как поезд всегда стоит здесь пять минут, то мы хорошо знали эту
станцию, но почему-то ничего не сказали об этом.
- Белево? - повторил кто-то сзади нас. - Здесь хорошие пирожки. Я
знаю.
И хлопнул дверью. Наш вагон остановился как раз против телеграфа, и
сквозь широкое окно видны были работающие люди- Они но знали, что за ними
наблюдают, и равнодушно делали снос дело, и было немного похоже на сцену с
поднятым занавесом. Один телеграфист, молодой, с усами, был обращен лицом к
нам и раз даже встретился со мною взором, - но в глазах его не было
выражения. Стекло в большом окне слегка отражало огни станции, и от итого
ясно видна была только освещенная часть его лица, а то, что находилось в
тени, пропадало - точно не существовало совсем.
- Получше вглядись в телеграфиста, - сказал мне товарищ.
Я смотрел. Телеграфист все так же равнодушно работал, потом сказал
что-то в сторону, закурил папиросу и встал. Отошел на один шаг и тотчас же
пропал в блестящем стекле. И снова показался, и снова сел за работу.
Папироса в зубах, видимо, мешала ему, он морщился освещенной половиной лица
и, наконец, положил папиросу на край стола.
И все. Поезд тронулся, и станция прошла мимо в обратном порядке;
фонари, какие-то крыши, покрытые снегом, зеленый огонь - и сини:! поло,
снова снежная муть, и такое же мутное небо. Так должны являться призраки:
войдет в одну дверь и уйдет и другую, а комната все та же - тот же стол, те
же кресла, то же молчаливое мигание свечи. И только в глазах останется
бледный, словно тающий, образ, да сердце говорит, о чем-то замирая.
- Вот и Белево, которое мы знаем, - сказал товарищ...