... Затем я спросил, где дом вдовы раввина, и мне его
показали.
Я вошел во двор, в один из тех дворов, при виде которых у вас возникает
сомнение, живет ли здесь кто-нибудь вообще, поднялся на шесть или семь
ступенек по разбитой лестнице и очутился у покосившейся двери. Снаружи я
увидел кошку, а внутри - кучу отбросов. Из-за холода не было видно ни души,
и только сердитый, мрачный голос спросил: Кто здесь? Я поднял глаза и увидел
нечто вроде железной кровати, на которой горой громоздились подушки и
одеяла. Под горой лежала испуганная и рассерженная старушка.
Я сказал <шалом> и сообщил, что приехал из-за границы и пришел передать
привет от сына ее сына. Она под подушкой просунула руку, подтянула одеяло
под самую шею и спросила, сколько домов у ее внука, есть ли служанка, в
каждой ли комнате ковер. Затем она вздохнула и сказала, что этот холод
сживет ее со света. Увидев, как ей докучает холод, я решил, что керосиновая
печь должна облегчить ее страдания. Я напряг все свои дипломатические
способности и сказал, что ее внук дал мне деньги, чтобы купить ей печку,
переносную печку, в которую наливают керосин и зажигают фитиль, и она горит
и распространяет тепло. Я вытащил кошелек и сказал ей: Вот деньги. Она также
дипломатично ответила: Как я могу купить печку, разве у меня есть ноги?
Ледышки у меня, а не ноги. Пока этот холод сведет меня на Ар Азейтим (1), я
раньше сойду с ума. А там, за границей, говорят, что Израиль - теплая
страна. Теплая она для грешников в аду. Я сказал ей: Завтра выглянет солнце
и больше не будет холодно. Она сказала: Пока утешение придет, душа изойдет.
Я сказал: Через два часа я пришлю вам печку. Она сжалась среди подушек и
одеял, показывая этим мнимому добродетелю, что нечего на него полагаться.
Я попрощался, вышел на улицу Яффо, купил самую лучшую переносную печь и
послал ее старой раввинше. Через час я вновь зашел к ней, вдруг она не
знакома с переносными печами и нужно научить ее искусству зажигать их. По
дороге я подумал, что, пожалуй, не услышу из ее уст слова благодарности...