Я куплю тебе лубков, Дам гороху и бобов". Тут Иван с печи слезает, Малахай свой надевает..
По долгосрочному прогнозу, в течение трех-четырех дней распространится высокое атмосферное давление с материк..
Получившие титулку делались послушниками, дьячками, сторожами церковными и консисторскими писцами; но наполовину шатались без определенных занятий по епархии, не зная, куда деться со своим..
Евгений Иz. Множественность третьих миров. Рецензия на книгу "Порт святых"
В интригующей серии "Сосуд беззаконий" вышел еще один текст Берроуза - "Порт святых". Это автобиография, вернее, ее интрапсихический эквивалент, и в таком качестве книга завершает лондонский цикл писателя. По большому счету, это тот же самый Берроуз, что уже переведен на русский и издан. Знакомая топология, узнаваемые персонажи, характерные ходы, композиционные маневры. Стоит отметить, что переводы Берроуза Дмитрием Волчеком способствуют более адекватному прочтению классика-маргинала, не делают из без того непростых берроузовских текстов сущую головоломку. "Порт святых" - это наглядное, глава за главой, раскрытие мотивов к изложению мыслей на бумаге. Берроуз, кажется, достаточно прозрачен для того, чтобы читатель не увяз в собственной читательской паранойе. Вышеупомянутая "непростота" этих текстов связана с самой манерой письма, но композиционная раздробленность и фрагментированность повествования вполне объяснимы самими сюжетами и сквозящими через них мотивами. Все это уже выстраивалось в романах "Дикие мальчики" и "Дезинсектор!", все эти акценты расставлены Буйволом Ли, кажется, уже навсегда. В письмах Керуаку и Гинзбергу в 1950 г. Берроуз сообщал: "Глядя на все отсюда, прямо не знаю, захочется ли мне когда-нибудь возвращаться в Штаты..." По большей части "Порт святых" описывает опыт психологической эмансипации индивида в декорациях т.н. третьего мира, а с учетом особенностей берроузовского восприятия - в множественностях третьих миров. Опыт многолетней жизни в изгнании - в Мексике, Южной Америке, Северной Африке, затем Европе - и постоянный интерес к социально-политической информации из США - служат прозе Берроуза мощнейшим смысловым стержнем. Помимо этого, третий мир рассматривается в книгах прославленного битника как место, еще не целиком зараженное контролирующей цивилизацией белых ("альбиносов-мутантов" по теории Б.Гайсина). Области психической и физической свободы - место, где Берроуз предпочитает разворачивать свои сцены борьбы контроля и спонтанности; как правило, скепсис и антиутопия в этих сценах имеют больший вес. Другая опорная колонна лондонского цикла и "Порта святых" в частности - это шизоидное расслоение всех идентификаторов человеческой личности. В "Порте святых" снова упоминается редкий по своей силе южноамериканский галлюциноген "яхе" ("яге"), способный вызывать, помимо видений, ощущения распыления эго и трансгрессии привычного "я". Параноидальность ситуации в том, что "яхе" - освобождение-от-пут-культурной-тюрьмы - в то же время может служить средством тотального контроля над личностью, условиями помещения "я" в новую тюрьму. С шизоидной темой у Берроуза тесно связана тема гомосексуальности, когда гендерный, социальный, идентификационный конфликт решается лишь на внутреннем уровне личностного раскола. Исторически определение женоподобности доминировало в западных дискурсах гомосексуальности на протяжении всей первой половины ХХ века. Берроуз, как очевидный и яркий представитель гей-литературы, после знакового "случайного" убийства собственной жены Джоан Воллмер оказавшийся в изгнании на маргинальных с американской точки зрения территориях, попадал под определение экзистенциальной жертвы: наркоман (шизоидный идентификатор), гей (нарушитель гендерной модели), преступник (социальная опасность). Все произошло именно в первой половине века, на изрядном фоне политической паранойи и под звуки нарождающейся в муках новой, более эмансипированной культуры (культуры восприятия, употребления, общения и деяния вцелом). Здесь, ради воссоздания атмосферы, можно вспомнить недавний фильм "Вдали от рая" с Джулиан Мур. И то, что можно наблюдать в берроузовских романных эпопеях - это решение гамлетовского вопроса альтернативной культуры. Облепленный оценивающими ярлыками маргинал, оттесненный на периферию политической карты и общественного сознания, пытается противостоять давлению по всем своим направлениям: он борется против женственного определения гомосексуализма (настаивает, что его роман называется "П***р", но не "П***к", затем декларирует подчеркнутую мизогинию), настойчиво и авторитарно описывает наркотический опыт (меняя ориентиры от опиатной аддикции к экспериментам с галлюциногенами), строит проекты революционного противостояния цивилизации контроля. "Порт святых" - это отстраненная имморалистская биография, отправленная с территорий отклонения, аномалии, инверсии и извращения (с общепринятой точки зрения). Описанные "дикие мальчики", на роликовых коньках совершающие рейды смерти против американских военных, живущие переездным интернациональным лагерем-фестивалем, исключительно гомосексуально ориентированные, практически первые всходы новой расы - эта почти спартанская утопия отвечает от имени Берроуза сразу по всем статьям его обвинения. Именно эксклюзивный единоразовый взлет всех табуированных культурой тем у Берроуза, утрированный до безобразия, нафантазированный со свифтовской язвительностью, собственно говоря, и сделал писателя героем и фигурой. Достаточно вспомнить времена общественного поругания "Голого ланча" - бостонский процесс 1965 года, где автор обвинялся в непристойности. Достаточно провести условную параллель и вспомнить В.Сорокина, которого могли и не читать, но о котором уже все услышали. Безусловно, "Порт святых" - не самое важное, но необходимое звено в протянутой Берроузом цепочке культурных причин и антикультурных следствий. Известный американский маргинал и гомосексуальный литератор вызывает интерес у русского читателя (неподготовленного) вначале просто как образчик экзотики (культовой субкультурной экзотики). Если же за всеми берроузовскими положениями, сатирой, юмором, гротеском, сублимациями и провокациями станет видна суть противостояния, смысл использования культуры против косности самой же культуры, то, вероятно, читательский интерес будет простираться чуть дальше примитивного экзотизма. Особенность Берроуза также и в том, что его ментальность во многом принадлежит довоенным десятилетиям - отсюда все его проекты силового противостояния тотальному контролю цивилизации имеют уловимый привкус старых прокламаций, привкус строгой серьезности и нешуточности, что вообще-то идет вразрез с признаками постмодернизма, к которому Берроуза традиционно причисляют. И, кажется, только метод разрезок, шизофреническая фрагментация текстовых потоков и пародийно-сатирические скетчи вместе с цитатами и яркими художественными образами вуалируют берроузовскую сухую жесткость, его неудовлетворенность (возможно, сексуальную), его прямолинейность. И вуалируют, надо сказать, совсем неслабо. "Я разбил лагерь в верховьях реки в Малайе с группой из сотни кули, которые под моим руководством якобы прокладывали железную дорогу... в конце концов, дорогу так и не построили... // Я позаботился о расписании смен. Бывали прохладные голубые ночи яхе с музыкой флейт и нежными отстраненными совокуплениями. Случались и дикие ночи с гашишем и кокаином, сотрясавшие весь зал, когда под бешеную музыку выстраивались *** хороводы. Бывали и спокойные рассудительные ночи на втором номере, опиуме - тогда каждый делал, что хотел. Итак, вы видите, моя система основана на чередовании наркотиков, и тот же принцип применим к любой деятельности. Тот, кто постиг вершину сексуального наслаждения, постарается все повторить при первой же возможности и, стало быть, скоро выдохнется, а ощущения, которые он испытывает, притупятся. Так что на следующий день после бешеной оргии я вколю каждому большую дозу морфия и буду повторять инъекции несколько ночей, постепенно смягчая кокаином, чтобы предотвратить запоры и вялость, а затем подлечу гашишем, пока люди снова не придут в норму. Так мы прокладывали железную дорогу пять лет, и до чего ж веселые это были годы". "Наши агенты, работающие поварами, кондукторами автобусов, официантами, поставляют американским военным бор-бор. Этот наркотик, к которому дикие мальчики относятся с отвращением и используют только как средство против врагов, погружает человека в состояние вялого самодовольства и благодушия, возникает теплое доброе чувство, что для американцев все закончится хорошо. - Мы любим яблочный пирог и любим друг друга, вот и все тут. Трясясь в грузовике... - Ох, Боже, ведь мама - замечательный человек. У нее самые лучшие качества, - бормоча, дергаясь, внезапно затягивая сентиментальную песню: Мама твоя и моя... Сколько доверия в сердце... - Вот бы *** ее два раза в месяц, нет на свете ничего лучше, ну разве что наш старый добрый полковник. Когда помру, похороните меня в одном гробу с этим славным голубоглазым парнем, он всегда нам руки на плечи клал и называл сынками и плакал, как ребенок, над погибшими и ранеными, прирожденный скаут". Спрашивается: а хватит ли военных на все бесконечные множества самозарождающихся третьих миров? Добро пожаловать в Интерзону?
(20/06/03)
Тем временем:
... И она показывала мне свое белесое брюшко, которое все животные из осторожности скрывают вплоть до смертного часа или часа любви.
Когда я обвязывал ее вокруг своей лодыжки, зазвонил колокол у ворот "Хвалебного" - детей сзывали к полднику, состоявшему из тартинок с вареньем. В этот день полагалось докончить банки мирабели, немного заплесневевшей за четыре года хранения в буфете, но куда более приемлемой, чем смородиновое желе, которое как-то особенно противно было мазать на хлеб. Я мигом вскочил на свои грязные ноги, не забыв захватить с собой гадюку - на этот раз я держал ее за хвост и очень мило раскачивал ее, как маятник.
Но вдруг мои первые научные размышления оборвал испуганный вопль, и из окна трусливой мадемуазель Эрнестины Лион донеслось до моего слуха исполненное ужаса приказание:
- Бросьте это сейчас же! - И еще более трагический возглас: - О, несчастный ребенок!
Я остановился в замешательстве. Откуда такая драма? Зовут друг друга, перекликаются, бешеный топот каблуков по лестнице. "Мадам! Господин аббат! Сюда! Скорей!" Где же остальные? Отчаянный лай нашей собаки Капи (мы уже прочли "Без семьи"). Звон колокола. Наконец, бабушка, вся белая, как ее батистовое жабо, откидывая носком ботинка подол своего неизменного длинного серого платья, выбежала из парадного. В ту же минуту из библиотеки (правое крыло здания) выскочила тетушка Тереза - графиня Бартоломи (титул, полученный в годы наполеоновской империи), вслед за ней - мой дядя, папский протонотарий, а из бельевой (левое крыло) - гувернантка, кухарка и горничная... Все семейство, все слуги, чада и домочадцы высыпали из бесчисленных дверей дома, словно кролики из большого крольчатника.
Поистине осторожное семейство! Окружив меня плотным кольцом, родные все же держались на почтительном расстоянии от гадюки, которую я вертел за хвост, и это мое движение придавало ей вполне живой вид.
Тетушка Тереза. - Она мертвая?
Горничная. - Мне сдается, это простой уж.
Гувернантка. - Фреди, не подходите!
Глухонемая кухарка. - Крррхх!
Аббат. - Ну, и задам же я тебе порку!
Бабушка. - Детка, дорогой, брось этот ужас!
Отважный, гордый, я протянул свой трофей дядюшке протонотарию, по профессии своей врагу любого змия, но сей священнослужитель отскочил в сторону по крайней мере на метр...
Берроуз, Уильям Сьюард (William Seward Burroughs):
