Евгений Иz. Множественность третьих миров. Рецензия на книгу "Порт святых"
В интригующей серии "Сосуд беззаконий" вышел еще один текст Берроуза - "Порт святых". Это автобиография, вернее, ее интрапсихический эквивалент, и в таком качестве книга завершает лондонский цикл писателя. По большому счету, это тот же самый Берроуз, что уже переведен на русский и издан. Знакомая топология, узнаваемые персонажи, характерные ходы, композиционные маневры. Стоит отметить, что переводы Берроуза Дмитрием Волчеком способствуют более адекватному прочтению классика-маргинала, не делают из без того непростых берроузовских текстов сущую головоломку. "Порт святых" - это наглядное, глава за главой, раскрытие мотивов к изложению мыслей на бумаге. Берроуз, кажется, достаточно прозрачен для того, чтобы читатель не увяз в собственной читательской паранойе. Вышеупомянутая "непростота" этих текстов связана с самой манерой письма, но композиционная раздробленность и фрагментированность повествования вполне объяснимы самими сюжетами и сквозящими через них мотивами. Все это уже выстраивалось в романах "Дикие мальчики" и "Дезинсектор!", все эти акценты расставлены Буйволом Ли, кажется, уже навсегда. В письмах Керуаку и Гинзбергу в 1950 г. Берроуз сообщал: "Глядя на все отсюда, прямо не знаю, захочется ли мне когда-нибудь возвращаться в Штаты..." По большей части "Порт святых" описывает опыт психологической эмансипации индивида в декорациях т.н. третьего мира, а с учетом особенностей берроузовского восприятия - в множественностях третьих миров. Опыт многолетней жизни в изгнании - в Мексике, Южной Америке, Северной Африке, затем Европе - и постоянный интерес к социально-политической информации из США - служат прозе Берроуза мощнейшим смысловым стержнем. Помимо этого, третий мир рассматривается в книгах прославленного битника как место, еще не целиком зараженное контролирующей цивилизацией белых ("альбиносов-мутантов" по теории Б.Гайсина). Области психической и физической свободы - место, где Берроуз предпочитает разворачивать свои сцены борьбы контроля и спонтанности; как правило, скепсис и антиутопия в этих сценах имеют больший вес. Другая опорная колонна лондонского цикла и "Порта святых" в частности - это шизоидное расслоение всех идентификаторов человеческой личности. В "Порте святых" снова упоминается редкий по своей силе южноамериканский галлюциноген "яхе" ("яге"), способный вызывать, помимо видений, ощущения распыления эго и трансгрессии привычного "я". Параноидальность ситуации в том, что "яхе" - освобождение-от-пут-культурной-тюрьмы - в то же время может служить средством тотального контроля над личностью, условиями помещения "я" в новую тюрьму. С шизоидной темой у Берроуза тесно связана тема гомосексуальности, когда гендерный, социальный, идентификационный конфликт решается лишь на внутреннем уровне личностного раскола. Исторически определение женоподобности доминировало в западных дискурсах гомосексуальности на протяжении всей первой половины ХХ века. Берроуз, как очевидный и яркий представитель гей-литературы, после знакового "случайного" убийства собственной жены Джоан Воллмер оказавшийся в изгнании на маргинальных с американской точки зрения территориях, попадал под определение экзистенциальной жертвы: наркоман (шизоидный идентификатор), гей (нарушитель гендерной модели), преступник (социальная опасность). Все произошло именно в первой половине века, на изрядном фоне политической паранойи и под звуки нарождающейся в муках новой, более эмансипированной культуры (культуры восприятия, употребления, общения и деяния вцелом). Здесь, ради воссоздания атмосферы, можно вспомнить недавний фильм "Вдали от рая" с Джулиан Мур. И то, что можно наблюдать в берроузовских романных эпопеях - это решение гамлетовского вопроса альтернативной культуры. Облепленный оценивающими ярлыками маргинал, оттесненный на периферию политической карты и общественного сознания, пытается противостоять давлению по всем своим направлениям: он борется против женственного определения гомосексуализма (настаивает, что его роман называется "П***р", но не "П***к", затем декларирует подчеркнутую мизогинию), настойчиво и авторитарно описывает наркотический опыт (меняя ориентиры от опиатной аддикции к экспериментам с галлюциногенами), строит проекты революционного противостояния цивилизации контроля. "Порт святых" - это отстраненная имморалистская биография, отправленная с территорий отклонения, аномалии, инверсии и извращения (с общепринятой точки зрения). Описанные "дикие мальчики", на роликовых коньках совершающие рейды смерти против американских военных, живущие переездным интернациональным лагерем-фестивалем, исключительно гомосексуально ориентированные, практически первые всходы новой расы - эта почти спартанская утопия отвечает от имени Берроуза сразу по всем статьям его обвинения. Именно эксклюзивный единоразовый взлет всех табуированных культурой тем у Берроуза, утрированный до безобразия, нафантазированный со свифтовской язвительностью, собственно говоря, и сделал писателя героем и фигурой. Достаточно вспомнить времена общественного поругания "Голого ланча" - бостонский процесс 1965 года, где автор обвинялся в непристойности. Достаточно провести условную параллель и вспомнить В.Сорокина, которого могли и не читать, но о котором уже все услышали. Безусловно, "Порт святых" - не самое важное, но необходимое звено в протянутой Берроузом цепочке культурных причин и антикультурных следствий. Известный американский маргинал и гомосексуальный литератор вызывает интерес у русского читателя (неподготовленного) вначале просто как образчик экзотики (культовой субкультурной экзотики). Если же за всеми берроузовскими положениями, сатирой, юмором, гротеском, сублимациями и провокациями станет видна суть противостояния, смысл использования культуры против косности самой же культуры, то, вероятно, читательский интерес будет простираться чуть дальше примитивного экзотизма. Особенность Берроуза также и в том, что его ментальность во многом принадлежит довоенным десятилетиям - отсюда все его проекты силового противостояния тотальному контролю цивилизации имеют уловимый привкус старых прокламаций, привкус строгой серьезности и нешуточности, что вообще-то идет вразрез с признаками постмодернизма, к которому Берроуза традиционно причисляют. И, кажется, только метод разрезок, шизофреническая фрагментация текстовых потоков и пародийно-сатирические скетчи вместе с цитатами и яркими художественными образами вуалируют берроузовскую сухую жесткость, его неудовлетворенность (возможно, сексуальную), его прямолинейность. И вуалируют, надо сказать, совсем неслабо. "Я разбил лагерь в верховьях реки в Малайе с группой из сотни кули, которые под моим руководством якобы прокладывали железную дорогу... в конце концов, дорогу так и не построили... // Я позаботился о расписании смен. Бывали прохладные голубые ночи яхе с музыкой флейт и нежными отстраненными совокуплениями. Случались и дикие ночи с гашишем и кокаином, сотрясавшие весь зал, когда под бешеную музыку выстраивались *** хороводы. Бывали и спокойные рассудительные ночи на втором номере, опиуме - тогда каждый делал, что хотел. Итак, вы видите, моя система основана на чередовании наркотиков, и тот же принцип применим к любой деятельности. Тот, кто постиг вершину сексуального наслаждения, постарается все повторить при первой же возможности и, стало быть, скоро выдохнется, а ощущения, которые он испытывает, притупятся. Так что на следующий день после бешеной оргии я вколю каждому большую дозу морфия и буду повторять инъекции несколько ночей, постепенно смягчая кокаином, чтобы предотвратить запоры и вялость, а затем подлечу гашишем, пока люди снова не придут в норму. Так мы прокладывали железную дорогу пять лет, и до чего ж веселые это были годы". "Наши агенты, работающие поварами, кондукторами автобусов, официантами, поставляют американским военным бор-бор. Этот наркотик, к которому дикие мальчики относятся с отвращением и используют только как средство против врагов, погружает человека в состояние вялого самодовольства и благодушия, возникает теплое доброе чувство, что для американцев все закончится хорошо. - Мы любим яблочный пирог и любим друг друга, вот и все тут. Трясясь в грузовике... - Ох, Боже, ведь мама - замечательный человек. У нее самые лучшие качества, - бормоча, дергаясь, внезапно затягивая сентиментальную песню: Мама твоя и моя... Сколько доверия в сердце... - Вот бы *** ее два раза в месяц, нет на свете ничего лучше, ну разве что наш старый добрый полковник. Когда помру, похороните меня в одном гробу с этим славным голубоглазым парнем, он всегда нам руки на плечи клал и называл сынками и плакал, как ребенок, над погибшими и ранеными, прирожденный скаут". Спрашивается: а хватит ли военных на все бесконечные множества самозарождающихся третьих миров? Добро пожаловать в Интерзону?
(20/06/03)
Тем временем:
...
Дальше кого? - спрашивает дьячок, лениво почесываясь за ухом. - Скорей, убогая, думай, а то мне некогда. Сейчас часы читать стану.
Сейчас, батюшка... Ну, пиши... О здравии рабов Божьих: Андрея и Дарьи со чады... Митрия, опять Андрея, Антипа, Марьи...
Постой, не шибко... Не за зайцем скачешь, успеешь.
Написал Марию? Ну, теперь Кирилла, Гордея, младенца новопреставленного Герасима, Пантелея... Записал усопшего Пантелея?
Постой... Пантелей помер?
Помер... - вздыхает старуха.
Так как же ты велишь о здравии записывать? - сердится дьячок, зачеркивая Пантелея и перенося его на дугую бумажку. - Вот, тоже еще... Ты говори толком, а не путай. Кого еще за упокой?
За упокой? Сейчас... постой... Ну, пиши... Ивана, Авдостью, еще Дарью, Егора... Запиши воина Захара.... Как пощел на службу в четвертом годе, так с той поры и не слыхать...
Стало быть, он помер?
А кто ж его знает! Может, помер, а может, и жив. Ты пиши...
Куда же я его запишу? Ежели, скажем, помер, то за упокой, коли жив, то о здравии. Пойми вот вашего брата!
Гм!.. Ты, родименький, его на обе записочки запиши, а там видно будет. Да ему все равно, как его не записывай: непутящий человек... пропащий... Записал? Таперя за упокой Марка, Левонтия, Арину... Ну и Кузьму с Анной... Болящую Федосью...
Болящую Федосью за упокой? Тю!
Это меня-то за упокой? Ошалел, что ли?
Тьфу! Ты, кочерыжка, меня запутала! Не померла еще, так и говори, что не померла, а нечего в за упокой лезть! Путаешь тут! Изволь вот теперь Федосью херить и в другое место писать... Всю бумагу изгадил! Ну, слушай, я тебе прочту... О здравии Андрея, Дарьи со чады, паки Андрея, Антипия, Марии, Кирилла, новопреставленного младенца Гер... Постой, как же сюда этот Герасим попал? Новопреставленный, и вдруг - о здравии. Нет, запутала ты меня, убогая! Бог с тобой, совсем запутала!
Дьяк крутит головой, зачеркивает Герасима и переносит его в заупокойный отдел.
Слушай! О здравии Марии, Кирилла, воина Захарии... Кого еще?
Авдотью записал?
Авдотью? Гм... Авдотью... Евдокию... - пересматриваеь дьячок обе бумажки. - Помню, записывал ее, а теперь шут знает... Никак не найдешь... Вот она! За упокой записана!
Авдотью-то за упокой? - удивляется старуха...
Берроуз, Уильям Сьюард (William Seward Burroughs):
